Colorator.Net - раскраски для детей
1 1 1 1 1 Рейтинг 3.00 (1 Голос)

Повесть-сказка: «В конце ноября»

11
На рассвете, когда ноябрьская ночь медленно превращалась в бесцветное утро, с моря пришел туман. Он клубился, поднимаясь по склонам гор, сползал в долину, наполняя ее до краев. Снусмумрик проснулся пораньше, с тем, чтобы провести несколько часов наедине с самим собой. Его костер давно погас, но ему не было холодно. Он владел простым и в то же время редким искусством сохранять свое собственное тепло и теперь лежал, не шевелясь, стараясь снова не впасть в сон. Туман принес в долину удивительную тишину и неподвижность.
Снусмумрик вдруг встрепенулся, сон сразу же слетел с него. Он услыхал, хоть еще не очень ясно, свои пять тактов.
«Хорошо, — подумал он, — выпью чашку черного кофе, и они будут мои». Но как раз этого ему бы сейчас не следовало делать.
Утренний костер занялся и быстро разгорелся. Снусмумрик наполнил кофейник речной водой и поставил его на огонь. Он сделал шаг назад, наступив нечаянно на грабли хемуля, и растянулся на земле. Со страшным грохотом покатилась вниз к реке какая-то кастрюля, из палатки высунул свою большую морду хемуль.
— Привет!
— Привет, привет! — ответил Снусмумрик.
Хемуль, замерзший, сонный, приковылял к огню со спальным мешком на голове, с твердым намерением быть приятным и любезным.
— Ах эта жизнь на природе! — воскликнул он.
Снусмумрик подал кофе.
— Подумать только, — продолжал хемуль, — слышать таинственные звуки ночи, лежа в настоящей палатке! Кстати, у меня в ухе стреляет, у тебя нет какого-нибудь средства?
— Нет, — сказал Снусмумрик. — Тебе с сахаром или без?
— С сахаром, желательно четыре кусочка, — ответил хемуль.
Грудь у него уже согрелась, и поясницу ломило не так сильно. Кофе был очень горячий.
— Знаешь, что мне в тебе нравится, — доверительно сказал хемуль, — то, что ты такой молчаливый. Можно подумать, что ты очень умный. Мне хочется поговорить о моей лодке.
Туман начал редеть и подниматься, вот уже проступила вначале черная земля, потом большие сапоги хемуля... Но голова его все еще оставалась в тумане. Он чувствовал себя вроде бы как всегда, только вот с ушами было что-то неладное. От кофе в животе у него потеплело, он стал вдруг беспечным и весело сказал:
— Послушай, мы, кажется, понимаем друг друга. Лодка Муми-папы вроде бы стоит на причале у мостков возле купальни. Точно?
И они стали вспоминать: мостки, узенькие, полузатонувшие, раскачивающиеся на темных сваях, купальню с остроконечной крышей, с красными и зелеными стеклами и крутой лесенкой, спускающейся к воде.
— Мне думается, лодку вряд ли там оставили, — сказал Снусмумрик и оставил кружку. Он подумал: «Они, наверно, уплыли на ней, но говорить о них с этим хемулем я не хочу».
Но хемуль наклонился к нему и сказал серьезно:
— Надо пойти проверить. Лучше идти вдвоем, чтобы нам никто не мешал.
Они пошли, и скоро их фигурки исчезли в тумане, который поднялся и поплыл над землей. В лесу он напоминал огромный белый потолок, опирающийся на темные стволы деревьев. Это была неповторимая и торжественная картина. Хемуль молчал и думал о своей лодке.
Лодочная пристань ничуть не изменилась, парусная лодка исчезла. Жижа из водорослей и ила лежала выше уровня высокой воды, а маленький челнок был вытащен на берег к самому лесу. Временами в разрывах тумана отчетливо виднелись море, берег и небо. По-прежнему стояла удивительная тишина.
— Знаешь, что со мной происходит? — воскликнул хемуль, — что-то совершенно... совершенно невероятное! У меня больше не болят уши.
Ему вдруг ужасно захотелось довериться, откровенно рассказать о себе, но от смущения он не мог найти нужные слова. Снусмумрик издал неопределенный звук и пошел дальше. Вдоль всего берега, насколько хватало глаз, тянулась темная гряда, мокрая от воды, — под грудой водорослей и тростника скопилось все, что прилив и шторм выбросили на берег. Разбитые в щепки бревна были утыканы гвоздями и всякими покорежившимися железяками. Море поглотило берег, подступив прямо к деревьям, и в их ветвях застряли водоросли.
— Штормило, — сказал Снусмумрик.
— Я стараюсь из всех сил, — воскликнул хемуль за его спиной.
Снусмумрик издал, как всегда, неопределенный звук, означавший, что он слышал сказанные ему слова и добавить ему нечего.
Они пошли по мосткам. Под ними медленно колыхалась в такт движению воды коричневая масса. Это были водоросли, оторванные со дна волнами. Внезапно туман растаял, и берег стал самым пустынным берегом на свете.
— Ты понимаешь? — спросил хемуль.
Снусмумрик сжал трубку зубами и уставился на воду.
— Угу, — сказал он. И, немного погодя, добавил: — Мне думается, борта маленькой лодки нужно собирать внахлест.
— Да, — согласился хемуль. — Для маленьких лодок это гораздо лучше. И их нужно смолить, а не покрывать лаком. Я смолю лодку каждую весну, прежде чем отправляюсь в плавание. Вот только с парусом я не могу решить, какой лучше: белый или красный. Белый — это всегда хорошо, так сказать, классический цвет. Зато если подумать, красный парус — это смело. Что ты на это скажешь? Может, красный — это слишком вызывающе?
— Нет, почему же, — отвечал Снусмумрик, — пусть будет красный.
Ему хотелось спать, хотелось лишь одного — залезть в палатку и закрыться там ото всех.
Хемуль всю дорогу рассказывал про свою лодку.
— У меня есть одна странность, — говорил он. — Все, кто любит лодки, для меня ну просто родные. Взять, например, Муми-папу. В один прекрасный день он поднимает парус и уплывает. Вот так безо всяких, уплывает и все! Совершенно свободный! Иногда, знаешь, мне кажется, что мы с ним похожи. Правда, немножко, но все-таки похожи.
Снусмумрик издал неопределенный звук.
— Да, в самом деле, — спокойно продолжал хемуль, — а ведь недаром его лодка называется «Приключение». В этом заключен большой смысл.
Они расстались у палатки.
— Это было прекрасное утро, — сказал хемуль. — Спасибо, что ты меня слушал.
Снусмумрик закрыл палатку. Оттого, что она была зеленая, каждому, кто находился в ней, казалось, что снаружи всегда светит солнце.
Когда хемуль подошел к дому, уже наступил день и никто не знал, что хемулю подарило это утро. Филифьонка отворила окно, чтобы проветрить комнату.
— Доброе утро! — закричал хемуль. — Я спал в палатке! Я слышал ночные звуки!
— Какие звуки? — спросила Филифьонка и закрепила крючком ставни.
— Ночные звуки, — повторил хемуль. — Я хочу сказать: звуки, которые раздаются по ночам.
— Вот оно что, — сказала Филифьонка.
Она не любила окна, они ненадежны — ветер их то распахивает, то запахивает... В северной гостиной было холоднее, чем за окном. Она села перед зеркалом и стала снимать бигуди. Ее слегка знобило. Она думала о том, что окна у нее всегда выходят на север, даже в ее собственном доме. И все-то у нее идет шиворот-навыворот: волосы не высохли как следует (и немудрено в такую-то сырость!), кудряшки повисли как проволока, а ведь утренняя прическа — такая важная вещь! Да еще Мюмла сюда явилась! В доме пахнет сыростью и запустением и повсюду лежит пыль. Комнаты нужно проветрить, устроить хороший сквозняк, нагреть побольше воды и сделать генеральную уборку...
Но стоило только Филифьонке подумать про генеральную уборку, как голова у нее закружилась, к горлу подступила тошнота, и на одно страшное мгновение она повисла над пропастью. Она знала, что никогда больше не сможет заниматься уборкой. «Как же я стану жить, если не смогу ни убираться, ни готовить еду? — подумала она. — Ведь на свете нет больше никакого стоящего занятия».
Она спустилась с лестницы очень осторожно. Все сидели на веранде и пили кофе. Филифьонка оглядела их. Она взглянула на помятую шляпу Онкельскрута, на нечесаную голову Мюмлы, на круглый затылок хемуля, слегка покрасневший от утреннего холода. Вот они сидят тут все вместе. И до чего же красивые волосы у Мюмлы! И вдруг Филифьонка почувствовала страшную усталость и подумала: «Они меня совсем не любят».
Она вошла в гостиную и огляделась. Хемуль завел часы, постучал по барометру. Мебель стояла на своих местах, и все, что когда-либо происходило в этой гостиной, было чужое и непонятное и знать ее не хотело.
Филифьонка вдруг бросилась в кухню за дровами. Она жарко натопит печь, согреет дом и всех, кто надумал поселиться в нем.
— Послушай, как там тебя зовут, — закричал Онкельскрут, стоя у палатки. — Я спас предка! Моего приятеля — предка! Она забыла, что он живет в печке. Как только она могла! А теперь лежит на кровати и плачет.
— Кто? — спросил Снусмумрик.
— Ясное дело, эта, с горжеткой! — воскликнул Онкельскрут. — Вот ужас-то!
— Она скоро успокоится, — пробормотал Снусмумрик.
Онкельскрут удивился. Он был очень разочарован. Он постучал палкой по земле и сказал про себя много нехороших слов, потом пошел к мосту. Там сидела Мюмла и расчесывала волосы.
— Ты видела, как я спас предка? — строго спросил он. — Еще секунда, и он бы сгорел.
— Но ведь он не сгорел, — сказала Мюмла.
— Молодежь нынче ничего не понимает, вы какие-то бесчувственные. Вы, похоже, и не думаете восхищаться моим поступком, — проворчал Онкельскрут и вытащил из воды сачок. Он был пустой.
— Рыба в реке водится только весной, — сказала Мюмла.
— Это не река, а ручей. Мой ручей, и в нем полно рыбы.
— Послушай, Онкельскрут, — спокойно возразила Мюмла, — это и не река, и не ручей. Это речушка. Но раз семья муми-троллей называет ее рекой, значит, это река. Что ты все споришь о том, чего нет и никогда не было?
— Потому что так интереснее!
А Мюмла все чесала и чесала свои волосы, и гребень шуршал, как волны по песчаному берегу, — легко и равнодушно.
Онкельскрут встал и сказал с большим достоинством:
— Если даже ты видишь, что это речушка, зачем говорить мне об этом? Что за кошмарные дети, зачем вы огорчаете меня?
Мюмла очень удивилась и перестала причесываться.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Я вовсе не хотела тебя огорчить.
— Хорошо, — обрадовался Онкельскрут, — но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.
— Я постараюсь, — обещала Мюмла.
Онкельскрут был сильно взволновал. Он потопал к палатке и закричал:
— Эй ты там в палатке! Скажи: ручей это, река или речушка? Есть там рыба или нет? Когда ты, наконец, выйдешь оттуда и заинтересуешься хоть чем-нибудь?
— Сейчас, — сердито ответил Снусмумрик. Он внимательно прислушался, но Онкельскрут больше ничего не сказал.
«Надо идти к ним, — подумал Снусмумрик. — Неудобно. И зачем я только вернулся сюда, что у меня с ними общего, они ничего не понимают в музыке. — Он перевернулся на спину, потом лег на живот, зарылся мордочкой в спальный мешок. Что бы он ни делал, они все равно являлись к нему в палатку, они все время были рядом — беспокойные глаза хемуля, Филифьонка, плачущая на кровати, хомса, который все время молчал, уставясь в землю, разъяренный Онкельскрут. Они были тут же, они засели у него в голове, и к тому же в палатке пахло хемулем. — Надо выйти отсюда, — подумал Снусмумрик, — лучше быть с ними, чем думать о них. И как они не похожи на семью муми-троллей. С ними тоже было нелегко. Они были повсюду, они хотели все время разговаривать с ним. Но с ними можно было чувствовать себя как будто наедине с самим собой. Как же это им удавалось? — удивился Снусмумрик. — Ведь я был с ними каждое лето и не замечал, что они давали мне возможность побыть одному».

 

 

 

 

Все права защищены © 2012-2017 www.OlleLukoe.ru